vxs4026's blog

Magdalene.

DRAMA IN THREE EXISTENCES

FRIEDRICH GEBBELA

____________

The interpreter

Fredric Goebbels, whose drama, we offer readers, belongs with some of most brilliant modern writers of Germany. He is a poet and a play writer. But his lyrical structure, time to time is with a lot of personal encouragement, but not compared to certain verbal form, which for some time, no one has recieved this much fame for a drama. His first tragedy “Udio” had one of those brilliant lucks destined raise a storms in the literary world. There has been a lot written about him in the German magazines: some made him out to be genus, describing new ways of dramatic poetry; others slung dirt at him, calling his writing an ugly caricature. Never the less, as it goes, it’s always between two opinions. Gabbel’s talents, truthfully, has excess of unnecessary roughness and sinfulness; but you cannot argue about the strength of his concept, in more concise and energy of the language, with an ability to bring out an eruption of feelings. The structure in his drama is simple and natural and only visible in the lines structure of a fantastic element. But not without them blaming him about that, this sometimes in his dramas shows not a lively face, but origination of ideas.

For me, everyone else is suffering from these shortages in our “Magdalene”: he it’s all as it should be within nothing no extras; all of the following scenes follow one after another, naturally preparing a tragic denouement.”Magdalene” is not a tearful melodrama, which is so rich in German tragedies; this- tragedy in full and in all meaning of the words is constructed on the parallel identity with destiny, with freedom of necessity. The modern world doesn’t let the flow of rapid fate, but admits the inner necessity, the force of things, from which individual freedom in peace or war. The best person in drama – Master Anton, his image and scary and attractive, he’s a person of a different era. He does not understand, “how this world moves”, – these are his own words, and this is what causes the death of his family. Impeccable in moral dilemma and at the same time the guilt, makes him the one to blame for everyone’s misfortunes. Nature of Magdalene is made far from such roughness and opinions, he just leaves them weak. She does not awake that area, which-as she should have awaken it with her dramatic situation. And I, the brother and a lover, Leonhard, outlines the incomparable reliance.

Let’s bring up in our closing statement, the overview of Gabbel’s life. He was born in Ditmarsh, in 1813, and owes it all to himself, because his parents, poor folk, were not able to give him a good education. His poem came to him in the first half of his youth in his local farm, but when he became 22 years old, thirst for knowledge drew him first to universities in Hamburg and Copenhagen and then in the universities of Geydelbergsk and Myunhensk. This time is referred to him befriending Heine, with whom he was friends till the end. And then began his first appearance: he made his lyrical poems and which appeared and referred us to drama “Yudio”. In He currently lives in Vene, where he is married to actress Christine Enggauz.

Gabbel wrote with his drama, “Magdalene”, a comment, in which he expresses his view on the dramatic studies. We have found here his desired result, but maybe it will acquaint in accordance to the readers.
So far the Russian language was only one of his pieces, “Almaz”, printed in “Sovremennike”

In the historical sense, the literary work we are working on is a masterpiece. All though even for a Russian heritage reader it’s a difficult task to translate or ever read it. The hard sign is used a lot to form a tone for the reader, in a way to make them appreciate the work. Reading the text, before I had the Orthographic Conventions, having the knowledge of the language I automatically started to eliminate the “hard sign” and try to make sense of the symbol” ѣ”. But after figuring out the letter meaning “e” it was easy then.

Translating the text for me is pretty simple. The real task is that I have is to give the reader of the translation the same feeling that the original text had. I have to choose proper language that may have the same context as originally and hope that the reader will have the same feeling. A feel of respect and emotion is present here and that is a task. It’s difficult because the English language hasn’t really changed its alphabet.

Источник: http://www.nybooks.com/articles/archives/2010/nov/11/all-programs-considered/

Все программы рассмотренные

Биллом Маккиббен

Нью-Йорк Обзор Книг

11 ноября 2010

Радио получает мало критического внимания. Из различных методов для передачи идей и эмоций, книг, газет, изобразительного искусства, музыки, кино, телевидения, интернета-радио может быть обсуждено, утверждено, понято. Это, вероятно, потому что он служит в основном в передаче устройств, способности принимать и другие формы искусства (песни, проповеди), и распростронять их по-всему миру. Другие его виды могут быть предназначены для пешеходов тоже: игры с мячом и повторяющиеся, если они весьма эффективны, правами коммерческого информационного радио. Раш Лимбо эсть чемпион радио по рейтингам; по торговле журналов отрасли он достигает 14 25 миллионов слушателей в среднем за неделю. Шон Хэннити, работает в том же режиме, но следы его немноги.

Одинаковая часть радиослушателей превращается в часть слушателей, где общественное радио может быть найдено в различных ее формах . По крайней мере общественное радио утверждено на 5 процентов от радио на рынке. Национальное общественное радио флагманских новостей , Утреннее Издание и Учитывая Все Обстоятельства, содержащие в себе новости и комментарии наряду с подробными отчётами и историями, которые могут растянуться на двадцать минут и являются второй, и третей по-популярности программами радио в стране, каждый насчитывает около 13 миллионов уникальных слушателей в течение недели.НПР передачи имеют гораздо более широкую аудиторию, чем новости по-кабельному телевидению, более того, все четыре сети телевизионного вещания вместе взятые имеют  в два раза больше аудитории для своих вечерних выпусков новостей . Утреннее Издание и Учитывая Все Обстоятельства есть дополнение к хорошо известной рассматривающейся программы, как Mир, совместное производство с BBC и  WGBH  в Бостоне, а также производство Бизнес-Маркет программирование производится за пределами NPR  от себя, но в пределах общественного радио в бальшом мире . По опросам, общественное радио оценивается как наиболее надежным источником информации в стране. Для большинства своих программ аудитория намного превышает количество подписчиков на The New York Times и The New Yorker, чем число людей, которые читают даже крупнейших бестселлеров.

Примерно один из десяти американцев настраиваться на общественное радио каждую неделю, если вы приземлились в космический корабль где-нибудь в Америке поиска для думающих и беспартийный культуры, ваша первая остановка будет общественные радиостанции, которые обычно появляются ниже 92 на циферблате FM. . Вы найдете не только большой показывает новости, а также различных вызовов в шоу: национальные, как На Пункте, Диана Рим Шоу, или Разговоры о Нации, с ее столь любимые Научная Пятницa издание, но и количество превосходных местных программ говорить, с хозяевами, как Леонард Лопейт и Брайан Лерер в Нью-Йорке, Майкл Красный в Сан-Франциско, Стив Шер в Сиэтле, Ларри Мэнтл в Лос-Анджелес- список очень длинный.

Они отличаются от коммерческих правых показывает, что они ежедневно особенность гости из широкого спектра американской политической и культурной жизни: по утрам я пишу это, например, Том Ашбрук из On Point в Бостоне провели час обсуждения рост социальной игр на Facebook, Красный покрыты “проблемных строительной отрасли”, и Леонард Лопейт Шоу рассмотрены текущее состояние компании Google.Непременным условием этих усилий является Терри Гросса неустанно интеллектуальных интервью шоу, Fresh Air, который базируется в Филадельфии, была в эфире в течение тридцати пяти лет, является синдицированный к более чем 450 станций, а также требования почти 4,5 миллиона слушателей.

И еще очень мало получает письменн об общественном радио. У нас нет эквивалента поздно, и сетовал британского журнала слушатель, который объединил независимые комментарии с эссе и функции, которые первоначально были вещания, как радио штук; даже собственной NPR (отлично) Журналистика форум, на СМИ, как правило, концентрируется на телевизоре или печати .Там нет известных радио эквивалент “Эмми” или “Грэмми” или Оскар (или даже Тонис). В смысле, я думаю, это отражает общественное радио гладкой профессионализм-это стало так хорошо на своей основной задачей, что это само собой разумеющимся, какую информацию полезности. 1

Я говорил недавно с Робертом Kрулвич, который первым вступил  в NPR сетии несколько лет после Учитывая Все Обстоятельства вышла в эпоху Никсона эфирa и теперь он эсть co-хост впрограммы общественного радио “Радио Лаб”, и он вспоминает те дни, как заполнены c  изобретения:

Радио умирло-онo былa топ-40. Все Смартиз были в “Таймс” и “Вашингтон пост “, или если вы не хотите быть Вудворд и Бернстайн вы пошли работать на Уолтер Кронкайт в сети Тиффани.Эта группа ореховый люди бродили и сказал, давайте делать радио. Мы будем изобретать его. Перейти тридцать пять или сорок лет вперед и где Уолтер Кронкайт? Что случилось с “Вашингтон Пост” ?И что вы думаете, ореховыe радио люди вдруг стали в центре внимания c огромную аудиторию. И теперь у них есть немного развязность мужчин Times.

What else can we do,

born on deserts

occupied haphazard

by borax traders

aspiring to a

stucco elegance if

they’re really lucky?

Someone has to

get here before

the mythology, to be

happy in the first

tailings of industry

and of course lonely

and susceptible to

to the opinions of

donkeys since donkeys

are the main company

out here among the

claims. …
Что еще мы можем сделать,
родившийся в пустыни,
окупированных случайно
в группы торговцев буры
и стремлениe к
душевной элегантности изяществом,
oни действительно везучи?
Кто-то должен
добраться туда перед
мифологией, чтоби бить
cчастливым в первом конце промышленности
и конечно одиноким
и восприимчивым
до мнения
“ослов”, потому что “осли”
eсть главная требующая компания.

Source: http://www.nybooks.com/articles/archives/2010/nov/11/all-programs-considered/

All Programs Considered
by Bill McKibben
New York Review of Books
November 11, 2010

Radio receives little critical attention. Of the various methods for communicating ideas and emotions—books, newspapers, visual art, music, film, television, the Web—radio may be the least discussed, debated, understood. This is likely because it serves largely as a transmission device, a way to take other art forms (songs, sermons) and spread them out into the world. Its other uses can be fairly pedestrian too: ball games and repetitive, if remarkably effective, right-wing commercial talk radio. Rush Limbaugh is the radio ratings champ; according to the industry’s trade journal he reaches 14.25 million listeners in an average week. Sean Hannity, working the same turf, trails him slightly.

But an equally large audience turns to the part of the dial where public radio in its various forms can be found. Public radio claims at least 5 percent of the radio market. National Public Radio’s flagship news programs, Morning Edition and All Things Considered, featuring news and commentary alongside in-depth reports and stories that can stretch over twenty minutes—are the second- and third-most-popular radio programs in the country, each drawing about 13 million unique listeners in the course of the week. These NPR shows have far larger audiences than the news on cable television; indeed, all four television broadcast networks combined only draw twice as large an audience for their evening newscasts. Morning Edition and All Things Considered are supplemented by well-regarded programs like The World, a BBC coproduction with Boston’s WGBH, and the business broadcast Marketplace—programming produced outside of NPR itself but within the larger world of public radio. In polls, public radio is rated as the most trusted source of news in the nation. The audience for most of its programs dwarfs the number of subscribers to the The New York Times or The New Yorker, or the number of people who read even the biggest best sellers.

About one in ten Americans tune in to public radio each week; if you landed in a spaceship someplace in America searching for thoughtful and nonpartisan culture, your first stop would be the public radio stations that usually show up below 92 on the FM dial. You’d find not just the big news shows but also a variety of call-in shows: national ones, like On Point, The Diane Rehm Show, or Talk of the Nation, with its much-loved Science Friday edition, but also a number of superb local talk programs, with hosts like Leonard Lopate and Brian Lehrer in New York, Michael Krasny in San Francisco, Steve Scher in Seattle, Larry Mantle in L.A.—the list is very long.

These differ from the commercial right-wing shows in that they daily feature guests from a wide spectrum of American political and cultural life: on the morning I’m writing this, for instance, Tom Ashbrook of On Point in Boston spent an hour discussing the rise of social gaming on Facebook, Krasny covered “the troubled construction industry,” and The Leonard Lopate Show examined the current state of the company Google. The sine qua non of these efforts is Terry Gross’s relentlessly intelligent interview show Fresh Air, which is based in Philadelphia, has been running for thirty-five years, is syndicated to more than 450 stations, and claims nearly 4.5 million listeners.
And yet very little gets written about public radio. We have no equivalent of the late and lamented British magazine The Listener, which combined independent commentary with essays and features that had originally been broadcast as radio pieces; even NPR’s own (excellent) journalism forum, On the Media, usually concentrates on television or print. There’s no well-known radio equivalent of the Emmys or the Grammys or the Oscars (or even the Tonys). In a sense, I think, this reflects public radio’s smooth professionalism—it’s gotten so good at its basic task that it’s taken for granted, a kind of information utility.1

I talked recently with Robert Krulwich, who first joined the NPR network just a few years after All Things Considered went on the air in the Nixon era and now cohosts the public radio program Radiolab, and he remembers those days as filled with invention:

Radio was dead—it was top 40. All the smarties were at the Times or The Washington Post, or if you didn’t want to be Woodward and Bernstein you went to work for Walter Cronkite at the Tiffany network. This group of nutty people wandered in and said, let’s do radio. We’ll reinvent it. Jump thirty-five or forty years ahead and where is Walter Cronkite? What happened to The Washington Post? And guess what, the nutty radio people have suddenly emerged as the focus for a huge audience. And now they have a little of the swagger of the Timesmen.

Over all, the idea of machine translations gives way for the foreign language to become a more acceptable and familiar way of understanding what you may not have before. It helps those who may not know a language to understand something that may have been in the past a puzzle. But for me, a foreign speaker of Russian, it gives me a headache, because with knowledge of Russian sentence structure and the different tenses, the translation made by the machine , may give an idea of whats going on in the story, but over all it makes small sense to a Russian person reading the story.
The machined translation does not identify masculine, feminine or nuder nouns which the Russian language has. Some difficulties came in translating some words that had a different meaning after it was translated. I have come to a conclusion, that in some and most cases it better to take out the complex description of a noun and translate the bare sentence first before adding the extras. This will at least give the machine translation an easy task, which will help the translator to translate sentences with proper tense and gender.
The exert that we are currently working on has been a difficult task. In class we discussed, with other students in our Russian field, about the difficulty of the title, as well as the first sentence. Russian language as any when words are translated, sometimes they have a different meaning or don’t relate to the sentence in the same context. The word ” критического” meaning criticizing something or someone, but in the original English text the word is “ critical”, which may mean the importance of or it may have a small meaning to it which has to do with critiquing , but you have to find that out by reading the entire page to get the idea of which proper word to use to give the same meaning that the reader originally intended.
Over all the story has presented some difficulties and there are most likely more to come.

Moscow. Towards the Kursk station.
All say:Kremlin, Kremlin. I have heard a lot about him, but i myself have never seen him. How many times already (a thousand times), drunk or with a hangover, walking through Moscow from North to South and from West to East, from one end to the other and how horrible – and never saw the Kremlin.

So yesterday, again I didn’t see, from all the nights spent running around the same places and not that I was too drunk: once I came to the Savelovskoi, drank a glass of zubrowki to get started, because from experience I know that as the morning saying goes, people have not invented anything better yet.

So. Glass of zubrowki. And then – at the Kalievskoj – another glass, but not a glass of zubrowki, but coriander. One of my friend once said, that affect of coriander on a person is inhuman, that is while strengthening the body it relaxes the soul. Why to me something on the opposite happened , in which, the soul is extremely strong, and the body is weak, but I agree it’s inhuman. Therefore,that’s why, at the Kalievskoj, I added two mugs of djigulevskova beer and a neck of ALB DE Dessert wine.

You, of course will ask: and then, Vanichka, and then – what did you drink? Yes, I myself don’t know the path that I took on drinking. I remember – precisely remember – on Chekhov Street I drank two cups of hunters. But I can see myself crossing the Garden ring, without having nothing to drink? Couldn’t. Meaning, I had something to drink.

And then, I arrived in downtown, because its always that way for me: when I search for the Kremlin, I always arrive at the Kursk station. As a see,I actually had to go to the Kursk station, not to downtown, and I still ended up in downtown, I long to see the Kremlin at least once: all day long, I think, I wont see Kremlin but end up across the Kursk station.

Its saddens me almost to tears. Of course, I feel ashamed, that yesterday, I could not get to the Kursk station. (this is nonsense: didn’t leave yesterday – will go out today). Certainly, not because I woke up one morning in somebodies entrance (it turns out, that yesterday, I sat down on the steps of the entrance, recollecting the bottom of the fortieth step, with my suitcase close to my heart – and fell asleep). No, that’s not why I’m ashamed. I’m ashamed because: I just calculated that from the Chekhov Street to the entrance of the building I spend six rubles on a drink – and what did I drink? And in what order? For the sake,did I drink for myself or for evil? Nobody knows, and never will find out.
Now we still don’t know: was it King Boris that killed Prince Dmitri or was it vise versa?

What is this entrance? I don’t have any idea,but so be it. That’s it. All things must happen slowly and irregularly, that fail to block the man, that man was sad and lost.

I went down for some air, when daybreak came. Everybody knows ,everybody who’s unconsciously ended up in the entrance, and by daybreak left it- everyone knows, the weight in the heart I carried upwards forty stairs through somebodies else entrance and I carried it out during daybreak.

Nothing, nothing, “I told myself – nothing. There-you see a drugstore? And he- the queer in brown jacket scraping the pavement. Do you see this also. Now, lets take it easy. Everything is going the way it should be. If you want to go left, Vanichka,go left,I wont force you to do anything. If you want to go right -go right.

I went to the right, just rocking from the cold and with grief, Yes, from the cold and with grief. Oh, this morning burden in my heart! Oh, but a plague of wishful thinking! Oh, irreparable! What’s there more to it,on the same topic, none have given it a name? What is there more in it: paralysis or nausea? Depletion of nerves or death longing somewhere close to the heart? And if its all equally, around what is more, after all: tetanus or fever?

Nothing, nothing, “I said to myself – shelter yourself from the wind and gradually go. And breathe slowly time-to-time. Breathe in a way- so the knee don’t cling together. And head anywhere, just go. Doesn’t matter,where. And if you end up going left-you’ll end up in the Kursk station, if straight – all the same, the Kursk station, turn right – same place, the Kursk station. Therefore go the right you’ll certainly end up there.

Oh, vanity! Oh, evanescence! Oh, most helpless and shameful time in the year of my life- in the time from dawn to open shops! How many Many endowed it plated in all of us, the homeless and longing brown-haired people. Go,Vanichka, go.

In all the passage came out to be a great experience to see the tone of voice that a translator has to transfer though his work in order to convey the same message that the original author intended for it to be. I found some words to be difficult to arrange in a sentence to make it proper for the English language. Having a background in the culture I can say that it gave me a bit of an advantage in the work.
To help me really get a grasp of the story I had to place myself in the feet of the news reporter. I would picture the things and the situations that are described on the news, especially the tone and the manner of the report, and plugged it in to the tone of my translation. In some situations, I found that the masculine and the feminine cases would give some people troubles, but after reading sentence by sentence the main picture emerged.
I used a small number of translators on the internet, and found that each one gave a different perspective on translating the sentence. Google came pretty close to be the best, but Bing was better. The tone of the translation came to be more accurate and, of course, in the end it’s your job to fix their mistakes with the knowledge that you have learned…

Москва. На пути к Курскому вокзалу.
Все говорят: Кремль, Кремль. Ото всех я слышал про него, а сам ни разу не видел. Сколько раз уже (тысячу раз), напившись, или с похмелюги, проходил по Москве с севера на юг, с запада на восток, из конца в конец и как попало – и ни разу не видел Кремля.
Вот и вчера опять не увидел – а ведь целый вечер крутился вокруг тех мест, и не так чтоб очень пьян был: я как только вышел на Савеловском, выпил для начала стакан зубровки, потому что по опыту знаю, что в качестве утреннего декохта люди ничего лучшего еще не придумали.
Так. Стакан зубровки. А потом – на Каляевской – другой стакан, только уже не зубровки, а кориандровой. Один мой знакомый говорил, что кориандровая действует на человека антигуманно, то есть, укрепляя все члены, расслабляет душу. Со мной, почему-то, случилось наоборот, то есть, душа в высшей степени окрепла, а члены ослабели, но я согласен, что и это антигуманно. Поэтому там же, на Каляевской, я добавил еще две кружки жигулевского пива и из горлышка альб-де-дессерт.
Вы, конечно, спросите: а дальше, Веничка, а дальше – что ты пил? Да я и сам путем не знаю, что я пил. Помню – это я отчетливо помню – на улице Чехова я выпил два стакана охотничьей. Но ведь не мог я пересечь Садовое кольцо, ничего не выпив? Не мог. Значит, я еще чего-то пил.
А потом я попал в центр, потому что это у меня всегда так: когда я ищу Кремль, я неизменно попадаю на Курский вокзал. Мне ведь, собственно, и надо было идти на Курский вокзал, а не в центр, а я все-таки пошел в центр, чтобы на Кремль хоть раз посмотреть: все равно ведь, думаю, никакого Кремля я не увижу, а попаду прямо на Курский вокзал.
Обидно мне теперь почти до слез. Не потому, конечно, обидно, что к Курскому вокзалу я так вчера и не вышел. (это чепуха: не вышел вчера – выйду сегодня). И уж, конечно, не потому, что проснулся утром в чьем-то неведомом подъезде (оказывается, сел я вчера на ступеньку в подъезде, по счету снизу сороковую, прижал к сердцу чемоданчик – и так и уснул). Нет, не потому мне обидно. Обидно вот почему: я только что подсчитал, что с улицы Чехова и до этого подъезда я выпил еще на шесть рублей – а что и где я пил? И в какой последовательности? Во благо ли себе я пил или во зло? Никто этого не знает, и никогда теперь не узнает. Не знаем же мы вот до сих пор: царь Борис убил царевича Димитрия или же наоборот?
Что это за подъезд? Я до сих пор не имею понятия; но так и надо. Все так. Все на свете должно происходить медленно и неправильно, чтобы не сумел загородиться человек, чтобы человек был грустен и растерян.
Я вышел на воздух, когда уже рассвело. Все знают – все, кто в беспамятстве попадал в подъезд, а на рассвете выходил из него – все знают, какую тяжесть в сердце пронес я по этим сорока ступеням чужого подъезда и какую тяжесть вынес я на воздух.
Ничего, ничего, – сказал я сам себе, – ничего. Вон – аптека, видишь? А вон – этот пидор в коричневой куртке скребет тротуар. Это ты тоже видишь. Ну вот и успокойся. Все идет как следует. Если хочешь идти налево, Веничка, иди налево, я тебя не принуждаю ни к чему. Если хочешь идти направо – иди направо.
Я пошел направо, чуть покачиваясь от холода и от горя, да, от холода и от горя. О, эта утренняя ноша в сердце! О, иллюзорность бедствия! О, непоправимость! Чего в ней больше, в этой ноше, которую еще никто не назвал по имени? Чего в ней больше: паралича или тошноты? Истощения нервов или смертной тоски где-то неподалеку от сердца? А если всего этого поровну, то в этом во всем чего же, все-таки, больше: столбняка или лихорадки?
Ничего, ничего, – сказал я сам себе, – закройся от ветра и потихоньку иди. И дыши так редко, редко. Так дыши, чтобы за коленки не задевали. И куда-нибудь, да иди. Все равно, куда. Если даже ты пойдешь налево – попадешь на Курский вокзал, если прямо – все равно на Курский вокзал, если направо – все равно на Курский вокзал. Поэтому иди направо, чтобы уж наверняка туда попасть.
О, тщета! О, эфемерность! О, самое бессильное и позорное время в жизни моего народа – время от рассвета до открытия магазинов! Сколько лишних седин оно вплело во всех нас, в бездомных и тоскующих шатенов. Иди, Веничка, иди.

http://lib.rus.ec/b/142473/read